Детские стихи школьная программа. Некрасов Н.А.

5
Детские стихи школьная программа. Некрасов Н.А.

Николай Некрасов: биография

Николай Некрасов – прародитель новой литературной речи, которую современники в начале 20 века успешно воссоздали и усовершенствовали.

Революция Николая Алексеевича шла сразу по двум направлениям: содержательному (писатель затрагивал в произведениях темы, о которых не принято было говорить даже в прозе) и метрическому (поэзия, зажатая в ямб и хорей, благодаря ему получила богатейший арсенал трехстопных размеров).

Портрет Николая Некрасова

Русская литература, как и русская общественная жизнь, вплоть до конца 60-х годов развивалась в рамках дихотомии. Некрасов в своем творчестве раздвигал границы сознания, объясняя людям то, что на один и тот же вопрос есть как минимум три точки зрения.

Детство и юность

Николай Алексеевич Некрасов родился 28 ноября 1821 года в Подольской губернии, где квартировал 36-й егерский пехотный полк, в котором его отец служил капитаном.

Глава семейства Алексей Сергеевич был деспотом, гордившимся своим дворянским происхождением. Заядлый картежник не интересовался ни поэзией, ни прозой. Психически неуравновешенный мужчина был хорош только в двух вещах – охоте и рукоприкладстве. Несмотря на то, что Алексею были чужды интеллектуальные запросы, именно в библиотеке отца юный Некрасов прочитал запрещенную в то время оду А.С. Пушкина «Вольность».

Николай Некрасов

Мать Елена Алексеевна была полной противоположностью супруга. Нежная с тонкой душевной организацией барышня все время музицировала и читала. В иллюзорном мире книг она спасалась от суровых будничных реалий. Впоследствии этой «святой» женщине Некрасов посвятит поэму «Мать» и «Рыцарь на час».

Некрасов был не единственным ребенком. В тяжелой обстановке зверских расправ отца над крестьянами, бурных оргий Алексея Сергеевича с крепостными любовницами и жестокого отношения к «затворнице» жене росло еще 13 детей.

В 1832 году Некрасов поступил в ярославскую гимназию, где дошел только до 5 класса. Отец всегда хотел, чтобы сын пошел по его стопам и стал военным. В 1838 году 17-летний Николай отправился в Санкт-Петербург для определения в дворянский полк.

Николай Некрасов в молодости

В культурной столице юноша повстречал своего земляка – Андрея Глушицкого, который рассказал поэту о прелестях учебы в высшем учебном заведении. Воодушевленный Некрасов, вопреки наставлениям отца, решает поступить на филологический факультет Петербургского университета. Однако амбициозный парень заваливает вступительный экзамен и зарабатывает статус вольнослушателя (1831-1841 года).

Будучи студентом, Николай Некрасов терпел страшную нужду. Оставшись без материального обеспечения, он ночевал в подворотнях и подвалах, а полноценный обед видел только во снах. Ужасные лишения не только подготовили будущего литератора к взрослой жизни, но и закалили его характер.

Литература

Первым сборником стихов юного Некрасова стали «Мечты и звуки». Книга была подготовлена в 1839 году, но Некрасов не спешил публиковать свое «детище». Литератор сомневался в поэтической зрелости своих стихов и искал строгого советчика.

Имея на руках корректуру, начинающий писатель попросил основоположника романтизма В.А. Жуковского ознакомиться с ней. Василий Андреевич посоветовал не печатать книгу под своим именем, объяснив это тем, что в дальнейшем Некрасов напишет великие произведения, и за этот «непрофессионализм» Николаю Алексеевичу будет стыдно.

Книги Николая Некрасова

В итоге сборник вышел в свет под псевдонимом Н.Н. Этот сборник не имел успеха у публики, и после критики Виссариона Григорьевича Белинского в литературном журнале «Отечественные записки» был уничтожен лично Некрасовым.

Совместно с писателем Иваном Ивановичем Панаевым на взятые взаймы деньги зимой 1846 года поэт арендовал «Современник». В издании публиковались передовые литераторы и все те, кто ненавидел крепостное право. В январе 1847 года состоялся первый выпуск обновленного «Современника». В 1862-ом правительство приостановило работу неугодного высшим чинам журнала, а в 1866 году закрыло его вовсе.

Николай Некрасов и редколлегия «Отечественных записок»

В 1868-ом Николай Алексеевич купил права на «Отечественные записки». Там классик публиковался все последующие годы недолгой жизни.

Среди великого множества произведений литератора особенно выделялись поэмы «Русские женщины» (1873 год), «Мороз, Красный Нос» (1863 год), «Крестьянские дети» (1861 год), «На Волге» (1860 год) и стихотворения «Дед Мазай и зайцы» (1870 год), «Мужичок с ноготок» (1861 год), «Зеленый шум» (1862-1863 годf), «Внимая ужасам войны» (1855 год).

Личная жизнь

Несмотря на успешную литературную политику и фантастический объем информации, который писатель ежемесячно выдавал (больше 40 печатных листов корректур) и перерабатывал, Некрасов был крайне несчастным человеком.

Внезапные приступы апатии, когда поэт неделями ни с кем не контактировал, и многоночные «картежные баталии» делали обустройство личной жизни практически невозможным.

Николай Некрасов с любимой собакой

В 1842 году на поэтическом вечере Николай Алексеевич знакомится с супругой писателя Ивана Панаева – Авдотьей. Женщина была хороша собой, имела незаурядный ум и великолепные ораторские способности. Будучи хозяйкой литературного салона, она вокруг себя постоянно «собирала» именитых деятелей литературы (Чернышевского, Тургенева, Белинского).

Авдотья Панаева

Несмотря на то, что Иван Панаев был заядлым повесой, и любая женщина была бы рада избавиться от такого горе-мужа, Некрасову пришлось приложить немалые усилия, дабы заслужить расположение обворожительной барышни. Достоверно известно, что в красавицу был влюблен и Федор Достоевский, однако взаимности добиться ему не удалось.

Поначалу своенравная женщина отвергла ухаживания 26-летнего Некрасова, отчего тот едва не покончил с собой. Но во время совместной поездки в Казанскую губернию обаятельная брюнетка и подающий надежды писатель все же признались друг другу в чувствах. По возвращении они на пару с законным мужем Авдотьи стали жить гражданским браком в квартире Панаевых.

Тройственный союз просуществовал 16 лет. Все это действие вызывало порицание со стороны общественности – про Некрасова говорили, что он живет в чужом доме, любит чужую жену и при этом еще и закатывает сцены ревности законному мужу.

Николай Некрасов, Авдотья Панаева и Иван Панаев принимают гостей

Несмотря на злословие и непонимание, Некрасов и Панаева были счастливы. В тандеме возлюбленные пишут стихотворный цикл, именуя его «Панаевским». Биографические элементы и диалог то с сердцем, то с рассудком, вопреки расхожему мнению, делают произведения в этом сборнике абсолютно не похожими на «Денисьевский цикл» Федора Тютчева.

Также в соавторстве Некрасова и Станицкого (псевдоним Авдотьи Яковлевны) рождаются романы «Три страны света» (1848-1849 год) и «Мертвое озеро» (1851 год).

В 1849 году муза именитого поэта родила ему сына. Однако «наследник талантов» писателя прожил всего пару часов. Через шесть лет барышня вновь рождает на свет мальчика. Ребенок был крайне слаб и по истечении четырех месяцев скончался. На почве невозможности иметь детей в паре Некрасова и Панаевой начинаются ссоры. Некогда гармоничная пара более не может найти «общих точек соприкосновения».

Николай Некрасов и Селина Лефрен

В 1862 году умирает законный муж Авдотьи – Иван Панаев. Вскоре женщина осознает, что Николай Алексеевич – герой не ее романа, и уходит от поэта. Достоверно известно, что в завещании писателя есть упоминание о «любви всей его жизни».

В заграничной поездке в 1864 году Некрасов на протяжении 3 месяцев жил в апартаментах со своими спутницами – родной сестрой Анной Алексеевной и француженкой Селиной Лефрен, с которой он познакомился еще в Петербурге в 1863-ем.

Селина была актрисой французской труппы, выступавшей в Михайловском театре, и из-за своего легко нрава не воспринимала всерьез отношения с поэтом. Летом 1866 года Лефрен провела в Карабихе, а весной 1867-го вновь отправилась заграницу с Некрасовым. Однако на этот раз роковая красавица в Россию больше не вернулась. Это не прервало их отношений – в 1869 году пара встретилась в Париже и весь август провела у моря в Диеппе. В предсмертном завещании писатель упомянул и ее.

Николай Некрасов и Зинаида Николаевна (Фёкла Викторова)

В 48-летнем возрасте Некрасов познакомился с простодушной 19- летней деревенской девушкой Феклой Анисимовной Викторовой. И хоть барышня не имела выдающихся внешних данных и была крайне скромна, мэтру литературного слова она сразу приглянулась. Для Феклы поэт стал мужчиной всей ее жизни. Он не только открыл женщине превратности любви, но и показал мир.

Пять счастливых лет прожили вместе Некрасов и его юная подруга. Их история любви напоминала сюжет пьесы Бернарда Шоу «Пигмалион». Уроки французского, российской грамматики, вокала и игры на рояле преобразовали гражданскую жену литератора настолько, что вместо чересчур простонародного имени поэт стал величать ее Зинаидой Николаевной, дав отчество от своего имени.

Поэт испытывал к Фекле самые нежные чувства, но на протяжении всей жизни тосковал как по беззаботной француженке Селине Лефрен, с которой у него был роман заграницей, так и по строптивице Авдотье Яковлевне.

Смерть

Последние годы жизни великого писателя были преисполнены агонии. «Билет в один конец» публицист приобрел еще в начале 1875 года, когда тяжело заболел.

Не особо заботившийся о здоровье классик обратился к врачу только в декабре 1876 года после того, как дела его стали совсем худы. Осмотр проводил работавший тогда в Медико-хирургической академии профессор Николай Склифосовский. При пальцевом исследовании прямой кишки он отчетливо определил новообразование величиной с яблоко. Об опухоли именитый хирург немедленно сообщил как Некрасову, так и ассистентам, дабы коллегиально решить, что делать дальше.

Болезнь Николая Некрасова

Хотя Николай Алексеевич понимал, что серьезно болен, он до последнего отказывался от увеличения дозы опиума. Уже немолодой писатель боялся потерять работоспособность и стать обузой для семьи. Достоверно известно, что в дни ремиссии Некрасов продолжал писать стихотворения и дописывал четвертую часть поэмы «Кому на Руси жить хорошо». На просторах интернета и по сей день можно найти фотографии, где «порабощенный болезнью» классик лежит на кровати вместе с листком бумаги и вдумчиво смотрит вдаль.

Применявшееся лечение теряло эффективность, и в 1877 году отчаявшийся поэт обратился за помощью к хирургу Е.И. Богдановскому. Сестра писателя, прознав о хирургическом вмешательстве, написала в Вену письмо. В нем женщина слезно просила именитого профессора Теодора Бильроту приехать в Петербург и прооперировать горячо любимого брата. 5 апреля пришло согласие. За работу близкий друг Иоганна Брамса запросил 15 тысяч прусских марок. Готовясь к приезду хирурга, Н.А. Некрасов занял у брата Федора необходимую сумму денег.

Памятник Некрасову с собакой в Чудово

Лечащим врачам пришлось согласиться с принятым решением и ожидать приезда коллеги. Профессор Т. Бильрот прибыл в Петербург 11 апреля 1877 года. Светилу медицины немедленно ознакомили с историей болезни классика. 12 апреля Теодор произвел осмотр Некрасова и назначил операцию на вечер этого же дня. Надежды семьи и друзей не оправдались: мучительная операция ни к чему не привела.

Весть о смертельной болезни поэта в мгновение ока разнеслась по стране. Люди со всех концов России посылали Николаю Алексеевичу письма и телеграммы. Несмотря на страшные мучения, именитый деятель литературы продолжал вести переписки с небезразличными гражданами вплоть до полного паралича конечностей.

В написанной за это время книге «Последние песни» литературный деятель подводил итоги, проводя незримую черту между жизнью и творчеством. Произведения, вошедшие в сборник – литературная исповедь человека, который предчувствует скорую кончину.

Похороны Николая Некрасова

В декабре состояние публициста резко ухудшилось: наряду с усилением общей слабости и исхуданием, появились постоянно нарастающие боли в ягодичной зоне, озноб, припухлость на задней поверхности бедра и отеки на ногах. Помимо прочего из прямой кишки стал выделяться зловонный гной.

Перед смертью Некрасов решил узаконить отношения с Зинаидой. У больного не было сил ехать в церковь, и венчание состоялось на дому. 14 декабря наблюдавший больного Н.А. Белоголовый определил полный паралич правой половины тела и предупредил родных о том, что с каждым днем состояние будет прогрессивно ухудшаться.

26 декабря Николай Алексеевич поочередно подозвал к себе жену, сестру и сиделку. Каждой из них он сказал едва различимое «прощайте». Вскоре сознание покинуло его, и вечером 27 декабря (8 января 1878 г. по новому стилю) именитый публицист скончался.

Могила Николая Некрасова

30 декабря, несмотря на сильный мороз, многотысячная толпа провожала поэта «в последний пусть» от дома на Литейном проспекте до места вечного его успокоения – кладбища Новодевичьего монастыря.

В прощальной речи Достоевский удостоил Некрасова третьим местом в русской поэзии после Пушкина и Лермонтова. Толпа прервала писателя криками «Да выше, выше Пушкина!»

Сразу после похорон Зинаида Николаевна обратилась к настоятельнице монастыря с просьбой продать ей место рядом с могилой мужа для своего будущего захоронения.

Однажды, в студеную зимнюю пору… (отрывок из «Крестьянские дети»)

Однажды, в студеную зимнюю пору
Я из лесу вышел; был сильный мороз.
Гляжу, поднимается медленно в гору
Лошадка, везущая хворосту воз.
И шествуя важно, в спокойствии чинном,
Лошадку ведет под уздцы мужичок
В больших сапогах, в полушубке овчинном,
В больших рукавицах… а сам с ноготок!
«Здорово парнище!» — «Ступай себе мимо!»
— «Уж больно ты грозен, как я погляжу!
Откуда дровишки?» — «Из лесу, вестимо;
Отец, слышишь, рубит, а я отвожу».
(В лесу раздавался топор дровосека.)
«А что, у отца-то большая семья?»
— «Семья-то большая, да два человека
Всего мужиков-то: отец мой да я…»
— «Так вот оно что! А как звать тебя?» — «Власом».
— «А кой тебе годик?» — «Шестой миновал…
Ну, мертвая!» — крикнул малюточка басом,
Рванул под уздцы и быстрей зашагал.

Дедушка Мазай и Зайцы

1
В августе, около Малых Вежей,
С старым Мазаем я бил дупелей.

Как-то особенно тихо вдруг стало,
На небе солнце сквозь тучу играло.

Тучка была небольшая на нем,
А разразилась жестоким дождем!

Прямы и светлы, как прутья стальные,
В землю вонзались струи дождевые

С силой стремительной… Я и Мазай,
Мокрые, скрылись в какой-то сарай.

Дети, я вам расскажу про Мазая.
Каждое лето домой приезжая,

Я по недели гощу у него.
Нравится мне деревенька его:

Летом ее убирая красиво,
Исстари хмель в ней родится на диво,

Вся она тонет в зеленых садах;
Домики в ней на высоких столбах

(Всю эту местность вода понимает,
Так что деревня весною всплывает,

Словно Венеция). Старый Мазай
Любит до страсти свой низменный край.

Вдов он, бездетен, имеет лишь внука,
Торной дорогой ходить ему — скука!

За сорок верст в Кострому прямиком
Сбегать лесами ему нипочем:

«Лес не дорога: по птице, по зверю
Выпалить можно». — «А леший?» — «Не верю!

Раз в кураже я их звал-поджидал
Целую ночь, — никого не видал!

За день грибов насбираешь корзину,
Ешь мимоходом бруснику, малину;

Вечером пеночка нежно поет,
Словно как в бочку пустую удод

Ухает; сыч разлетается к ночи,
Рожки точены, рисованы очи.

Ночью… ну, ночью робел я и сам:
Очень уж тихо в лесу по ночам.

Тихо как в церкви, когда отслужили
Службу и накрепко дверь затворили,

Разве какая сосна заскрипит,
Словно старуха во сне проворчит…»

Дня не проводит Мазай без охоты.
Жил бы он славно, не знал бы заботы,

Кабы не стали глаза изменять:
Начал частенько Мазай пуделять.

Впрочем, в отчаянье он не приходит:
Выпалит дедушка, — заяц уходит,

Дедушка пальцем косому грозит:
«Врешь — упадешь!» — добродушно кричит.

Знает он много рассказов забавных
Про деревенских охотников славных:

Кузя сломал у ружьишка курок,
Спичек таскает с собой коробок,

Сядет за кустом — тетерю подманит,
Спичку к затравке приложит — и грянет!

Ходит с ружьишком другой зверолов,
Носит с собою горшок угольков.

«Что ты таскаешь горшок с угольками?»
— «Больно, родимый, я зябок руками;

Ежели зайца теперь сослежу,
Прежде я сяду, ружье положу,

Над уголечками руки погрею,
Да уж потом и палю по злодею!»

«Вот так охотник!» — Мазай прибавлял.
Я, признаюсь, от души хохотал.

Впрочем, милей анекдотов крестьянских
(Чем они хуже, однако, дворянских?)

Я от Мазая рассказы слыхал.
Дети, для вас я один записал…

2
Старый Мазай разболтался в сарае:
В нашем болотистом, низменном крае
Впятеро больше бы дичи велось,
Кабы сетями ее не ловили,
Кабы силками ее не давили;
Зайцы вот тоже, — их жалко до слез!
Только весенние воды нахлынут,
И без того они сотнями гинут, —
Нет! еще мало! бегут мужики,
Ловят, и топят, и бьют их баграми.
Где у них совесть?.. Я раз за дровами
В лодке поехал — их много с реки
К нам в половодье весной нагоняет, —
Еду, ловлю их. Вода прибывает.
Вижу один островок небольшой —
Зайцы на нем собралися гурьбой.
С каждой минутой вода подбиралась
К бедным зверькам; уж под ними осталось
Меньше аршина земли в ширину,
Меньше сажени в длину.
Тут я подъехал: лопочут ушами,
Сами ни с места; я взял одного,
Прочим скомандовал: прыгайте сами!
Прыгнули зайцы мои, — ничего!
Только уселась команда косая,
Весь островочек пропал под водой.
«То-то! — сказал я, — не спорьте со мной!
Слушайтесь, зайчики, деда Мазая!»
Этак гуторя, плывем в тишине.
Столбик не столбик, зайчишко на пне,
Лапки скрестивши, стоит, горемыка,
Взял и его — тягота невелика!
Только что начал работать веслом,
Глядь, у куста копошится зайчиха —
Еле жива, а толста как купчиха!
Я ее, дуру, накрыл зипуном —
Сильно дрожала… Не рано уж было.
Мимо бревно суковатое плыло,
Зайцев с десяток спасалось на нем.
«Взял бы я вас — да потопите лодку!»
Жаль их, однако, да жаль и находку —
Я зацепился багром за сучок
И за собою бревно поволок…

Было потехи у баб, ребятишек,
Как прокатил я деревней зайчишек:
«Глянь-ко: что делает старый Мазай!»
Ладно! любуйся, а нам не мешай!
Мы за деревней в реке очутились.
Тут мои зайчики точно сбесились:
Смотрят, на задние лапы встают,
Лодку качают, грести не дают:
Берег завидели плуты косые,
Озимь, и рощу, и кусты густые!..
К берегу плотно бревно я пригнал,
Лодку причалил — и «с богом!» сказал…

И во весь дух
Пошли зайчишки.
А я им: «У-х!»
Живей, зверишки!
Смотри, косой,
Теперь спасайся,
А чур зимой
Не попадайся!
Прицелюсь — бух!
И ляжешь… Ууу-х!..
Мигом команда моя разбежалась,
Только на лодке две пары осталось —
Сильно измокли, ослабли; в мешок
Я их поклал — и домой приволок,
За ночь больные мои отогрелись,
Высохли, выспались, плотно наелись;
Вынес я их на лужок; из мешка
Вытряхнул, ухнул — и дали стречка!
Я проводил их всё тем же советом:
«Не попадайся зимой!»
Я их не бью ни весною, ни летом,
Шкура плохая, — линяет косой…

Крестьянские дети

Опять я в деревне. Хожу на охоту,
Пишу мои вирши — живется легко.
Вчера, утомленный ходьбой по болоту,
Забрел я в сарай и заснул глубоко.
Проснулся: в широкие щели сарая
Глядятся веселого солнца лучи.
Воркует голубка; над крышей летая,
Кричат молодые грачи,
Летит и другая какая-то птица —
По тени узнал я ворону как раз;
Чу! шепот какой-то… а вот вереница
Вдоль щели внимательных глаз!
Все серые, карие, синие глазки —
Смешались, как в поле цветы.
В них столько покоя, свободы и ласки,
В них столько святой доброты!
Я детского глаза люблю выраженье,
Его я узнаю всегда.
Я замер: коснулось души умиленье…
Чу! шепот опять!

Первый голос
Борода!

Второй
А барин, сказали!..

Третий
Потише вы, черти!

Второй
У бар бороды не бывает — усы.

Первый
А ноги-то длинные, словно как жерди.

Четвертый
А вона на шапке, гляди-тко — часы!

Пятый
Ай, важная штука!

Шестой
И цепь золотая…

Седьмой
Чай, дорого стоит?

Восьмой
Как солнце горит!

Девятый
А вона собака — большая, большая!
Вода с языка-то бежит.

Пятый
Ружье! погляди-тко: стволина двойная,
Замочки резные…

Третий
(с испугом)
Глядит!

Четвертый
Молчи, ничего! Постоим еще, Гриша!

Третий
Прибьет…

* * *
Испугались шпионы мои
И кинулись прочь: человека заслыша,
Так стаей с мякины летят воробьи.
Затих я, прищурился — снова явились,
Глазенки мелькают в щели.
Что было со мною — всему подивились
И мой приговор изрекли:
«Такому-то гусю уж что за охота!
Лежал бы себе на печи!
И видно, не барин: как ехал с болота,
Так рядом с Гаврилой…» — «Услышит, молчи!»

* * *
О милые плуты! Кто часто их видел,
Тот, верю я, любит крестьянских детей;
Но если бы даже ты их ненавидел,
Читатель, как «низкого рода людей», —
Я все-таки должен сознаться открыто,
Что часто завидую им:
В их жизни так много поэзии слито,
Как дай бог балованным деткам твоим.
Счастливый народ! Ни науки, ни неги
Не ведают в детстве они.
Я делывал с ними грибные набеги:
Раскапывал листья, обшаривал пни,
Старался приметить грибное местечко,
А утром не мог ни за что отыскать.
«Взгляни-ка, Савося, какое колечко!»
Мы оба нагнулись, да разом и хвать
Змею! Я подпрыгнул: ужалила больно!
Савося хохочет: «Попался спроста!»
Зато мы потом их губили довольно
И клали рядком на перилы моста.
Должно быть, за подвиги славы мы ждали,
У нас же дорога большая была:
Рабочего звания люди сновали
По ней без числа.
Копатель канав вологжанин,
Лудильщик, портной, шерстобит,
А то в монастырь горожанин
Под праздник молиться катит.
Под наши густые, старинные вязы
На отдых тянуло усталых людей.
Ребята обступят: начнутся рассказы
Про Киев, про турку, про чудных зверей.
Иной подгуляет, так только держится —
Начнет с Волочка, до Казани дойдет!
Чухну передразнит, мордву, черемиса,
И сказкой потешит, и притчу ввернет:
«Прощайте, ребята! Старайтесь найпаче
На господа бога во всём потрафлять:
У нас был Вавило, жил всех побогаче,
Да вздумал однажды на бога роптать, —
С тех пор захудал, разорился Вавило,
Нет меду со пчел, урожаю с земли,
И только в одном ему счастие было,
Что волосы шибко из носу росли…»
Рабочий расставит, разложит снаряды —
Рубанки, подпилки, долота, ножи:
«Гляди, чертенята!» А дети и рады,
Как пилишь, как лудишь — им всё покажи.
Прохожий заснет под свои прибаутки,
Ребята за дело — пилить и строгать!
Иступят пилу — не наточишь и в сутки!
Сломают бурав — и с испугу бежать.
Случалось, тут целые дни пролетали —
Что новый прохожий, то новый рассказ…

Ух, жарко!.. До полдня грибы собирали.
Вот из лесу вышли — навстречу как раз
Синеющей лентой, извилистой, длинной,
Река луговая: спрыгнули гурьбой,
И русых головок над речкой пустынной
Что белых грибов на полянке лесной!
Река огласилась и смехом, и воем:
Тут драка — не драка, игра — не игра…
А солнце палит их полуденным зноем.
Домой, ребятишки! обедать пора.
Вернулись. У каждого полно лукошко,
А сколько рассказов! Попался косой,
Поймали ежа, заблудились немножко
И видели волка… у, страшный какой!
Ежу предлагают и мух, и козявок,
Корней молочко ему отдал свое —
Не пьет! отступились…

Кто ловит пиявок
На лаве, где матка колотит белье,
Кто нянчит сестренку двухлетнюю Глашку,
Кто тащит на пожню ведерко кваску,
А тот, подвязавши под горло рубашку,
Таинственно что-то чертит по песку;
Та в лужу забилась, а эта с обновой:
Сплела себе славный венок, —
Всё беленький, желтенький, бледно-лиловый
Да изредка красный цветок.
Те спят на припеке, те пляшут вприсядку.
Вот девочка ловит лукошком лошадку:
Поймала, вскочила и едет на ней.
И ей ли, под солнечным зноем рожденной
И в фартуке с поля домой принесенной,
Бояться смиренной лошадки своей?..

Грибная пора отойти не успела,
Гляди — уж чернехоньки губы у всех,
Набили оскому: черница поспела!
А там и малина, брусника, орех!
Ребяческий крик, повторяемый эхом,
С утра и до ночи гремит по лесам.
Испугана пеньем, ауканьем, смехом,
Взлетит ли тетеря, закокав птенцам,
Зайчонок ли вскочит — содом, суматоха!
Вот старый глухарь с облинялым крылом
В кусту завозился… ну, бедному плохо!
Живого в деревню тащат с торжеством…

«Довольно, Ванюша! гулял ты немало,
Пора за работу, родной!»
Но даже и труд обернется сначала
К Ванюше нарядной своей стороной:
Он видит, как поле отец удобряет,
Как в рыхлую землю бросает зерно.
Как поле потом зеленеть начинает,
Как колос растет, наливает зерно.
Готовую жатву подрежут серпами,
В снопы перевяжут, на ригу свезут,
Просушат, колотят-колотят цепами,
На мельнице смелют и хлеб испекут.
Отведает свежего хлебца ребенок
И в поле охотней бежит за отцом.
Навьют ли сенца: «Полезай, постреленок!»
Ванюша в деревню въезжает царем…

Однако же зависть в дворянском дитяти
Посеять нам было бы жаль.
Итак, обернуть мы обязаны кстати
Другой стороною медаль.
Положим, крестьянский ребенок свободно
Растет, не учась ничему,
Но вырастет он, если богу угодно,
А сгибнуть ничто не мешает ему.
Положим, он знает лесные дорожки,
Гарцует верхом, не боится воды,
Зато беспощадно едят его мошки,
Зато ему рано знакомы труды…

Однажды, в студеную зимнюю пору
Я из лесу вышел; был сильный мороз.
Гляжу, поднимается медленно в гору
Лошадка, везущая хворосту воз.
И шествуя важно, в спокойствии чинном,
Лошадку ведет под уздцы мужичок
В больших сапогах, в полушубке овчинном,
В больших рукавицах… а сам с ноготок!
«Здорово парнище!» — «Ступай себе мимо!»
— «Уж больно ты грозен, как я погляжу!
Откуда дровишки?» — «Из лесу, вестимо;
Отец, слышишь, рубит, а я отвожу».
(В лесу раздавался топор дровосека.)
«А что, у отца-то большая семья?»
— «Семья-то большая, да два человека
Всего мужиков-то: отец мой да я…»
— «Так вот оно что! А как звать тебя?» — «Власом».
— «А кой тебе годик?» — «Шестой миновал…
Ну, мертвая!» — крикнул малюточка басом,
Рванул под уздцы и быстрей зашагал.
На эту картину так солнце светило,
Ребенок был так уморительно мал,
Как будто всё это картонное было,
Как будто бы в детский театр я попал!
Но мальчик был мальчик живой, настоящий,
И дровни, и хворост, и пегонький конь,
И снег, до окошек деревни лежащий,
И зимнего солнца холодный огонь —
Всё, всё настоящее русское было,
С клеймом нелюдимой, мертвящей зимы,
Что русской душе так мучительно мило,
Что русские мысли вселяет в умы,
Те честные мысли, которым нет воли,
Которым нет смерти — дави не дави,
В которых так много и злобы и боли,
В которых так много любви!

Играйте же, дети! Растите на воле!
На то вам и красное детство дано,
Чтоб вечно любить это скудное поле,
Чтоб вечно вам милым казалось оно.
Храните свое вековое наследство,
Любите свой хлеб трудовой —
И пусть обаянье поэзии детства
Проводит вас в недра землицы родной!..

* * *
Теперь нам пора возвращаться к началу.
Заметив, что стали ребята смелей,
«Эй, воры идут! — закричал я Фингалу. —
Украдут, украдут! Ну, прячь поскорей!»
Фингалушка скорчил серьезную мину,
Под сено пожитки мои закопал,
С особым стараньем припрятал дичину,
У ног моих лег — и сердито рычал.
Обширная область собачьей науки
Ему в совершенстве знакома была;
Он начал такие выкидывать штуки,
Что публика с места сойти не могла,
Дивятся, хохочут! Уж тут не до страха!
Командуют сами! «Фингалка, умри!»
— «Не засти, Сергей! Не толкайся, Кузяха!»
— «Смотри — умирает — смотри!»
Я сам наслаждался, валяясь на сене,
Их шумным весельем. Вдруг стало темно
В сарае: так быстро темнеет на сцене,
Когда разразиться грозе суждено.
И точно: удар прогремел над сараем,
В сарай полилась дождевая река,
Актер залился оглушительным лаем,
А зрители дали стречка!
Широкая дверь отперлась, заскрипела,
Ударилась в стену, опять заперлась.
Я выглянул: темная туча висела
Над нашим театром как раз.
Под крупным дождем ребятишки бежали
Босые к деревне своей…
Мы с верным Фингалом грозу переждали
И вышли искать дупелей.

Гаврила — Г. Я. Захаров, которому посвящены «Коробейники».

У нас же дорога большая была… — Имеется в виду тракт из Костромы в Ярославль, проходивший неподалеку от села Грешнево.

Лава — здесь: помост, плот.

Год написания: 1861

Песня («Всюду с музой проникающий…»)

Всюду с музой проникающий,
В дом заброшенный, пустой
Я попал. Как зверь рыкающий,
Кто-то пел там за стеной:

Сборщик, надсмотрщик, подрядчик,
. . . . . . . . . . . . . . .
Я подлецам не потатчик:
Выпить — так выпью один.

Следственный пристав и сдатчик!..
Фединька, откупа сын!..
Я подлецам не потатчик:
Выпить, так выпью один!..

Прасол, помещик, закладчик!..
Фуксы — родитель и сын!..
Я подлецам не потатчик:
Выпить, так выпью один!..

С ними не пить, не дружиться!..
С ними честной гражданин
Должен бороться и биться!..
Выпить, так выпью один!..

Или негоден я к бою?
Сбился я с толку с собой:
Горе мое от запою,
Или от горя запой?[1]

[1]Печатается по тексту первой публикации, с восстановлением фамилии Фуксов по копии.
Впервые опубликовано: ОЗ, 1879, № 1, с. 64, без даты, с указанием от редакции, что стихотворение, «очевидно только набросанное вчерне, ждало окончательной обработки».
В собрание сочинений впервые включено: Ст 1879, т. IV, среди стихотворений 1876–1877 гг.
Автограф не найден. Сохранилась копия А. А. Буткевич с чернового автографа — ИРЛИ, ф. 203, № 45, л. 3. Другая копия, писанная рукой «близкого Некрасову лица», в 1913 г. была в распоряжении В. Е. Евгеньева<-Максимова> (З, 1913, № 6, с. 35); в настоящее время местонахождение ее неизвестно.

Стихотворение набросано, вероятно, после закрытия в 1866 г. «Современника». Публикация его в «Отечественных записках» вызвала недовольство Цензурного комитета, осудившего резкую характеристику («Я подлецам не потатчик»), данную поэтом «званиям сборщик, надсмотрщик, подрядчик, следственный пристав» (ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 2, № 19, л. 52).

Фуксы — родитель и сын!.. — Виктор Яковлевич Фукс (1830–1891), с 1863 г. член Комиссии по пересмотру устава по книгопечатанию, а с 1865 г. член Совета Главного управления по делам печати. Уже в 1864 г. был заклеймен М. Е. Салтыковым-Щедриным в «Современнике» кличкой «поганый фуксенок» (С, 1864, № 3, с. 189). Об отношении Некрасова к нему см.: ПСС, т. XI, с. 262. Отец В. Я. Фукса — Я. И. Фукс (1800–1870) — мелкий чиновник, служил до 1861 г. в Москве, умер там же.

Перед дождем

Заунывный ветер гонит
Стаю туч на край небес,
Ель надломленная стонет,
Глухо шепчет темный лес.

На ручей, рябой и пестрый,
За листком летит листок,
И струей сухой и острой
Набегает холодок.

Полумрак на всё ложится;
Налетев со всех сторон,
С криком в воздухе кружится
Стая галок и ворон.

Над проезжей таратайкой
Спущен верх, перед закрыт;
И «пошел!» — привстав с нагайкой,
Ямщику жандарм кричит…

Источник stih.su

  1. СПАСИБО САЙТУ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!‍️‍️‍️‍️‍️

LEAVE A REPLY